ПЛОТНИКОВ МИХАИЛ ГРИГОРЬЕВИЧ

Мой отец, Плотников Михаил Григорьевич, прожил долгую насыщенную событиями жизнь. До конца дней он сохранил ясный ум и хорошую память. Он был интересным человеком и удивительным рассказчиком, писал стихи. Мы, его дети, с интересом слушали его рассказы о детстве, которое пришлось на период единоличного хозяйствования, о коллективизации в с. Бобровка, о голодных, неуютных годах юности. Самые яркие, драматические страницы жизни отца были связаны с Великой Отечественной войной, которую он прошел с первого до последнего дня. И, конечно, нелегкие послевоенные годы оставили в его сердце неизгладимый след.

Будучи человеком грамотным, читающим и творческим, в последнее десятилетие своей жизни Михаил Григорьевич записал свои воспоминания о пережитом. Он хотел, чтобы его внуки и правнуки прочли эти строки. Как-то, уже разменяв девятый десяток жизни, папа, заметно постаревший и ослабевший, подал мне общую тетрадь в коричневой обложке, сказал: "Возьми, дочка, ты просила. Больше не могу". Он оборвал свои записи на полуслове.

В трудные минуты своей жизни я беру в руки эту тетрадку. Страницы, исписанные круглым папиным почерком, помогают мне жить и преодолевать. Спасибо тебе, отец.

ЗИНАИДА МИХАЙЛОВНА Долгова (Плотникова)

Боевые эпизоды

В начале войны в июле 1941 года  наши войска вынуждены были отступать перед мощной техникой немецких войск, сутками приходилось быть без сна и порой голодными, то сдерживать натиск противника, а то спешно отступать. Солдаты были измучены в боях и переходах. И вот наша часть, оторвавшись от немцев, отступила. Это ещё было в Западной Украине. Наш фронт был во многих участках прорван. И вот в ночное время мы добрались до какой-то деревушки, накрапывал дождь. Командиры распорядились: «Выставить охранение, а остальным отдыхать». Мы втроем зашли в хату. Хозяйка, лет сорока, предлагала нам повечереть, но мы от усталости еле держались на ногах. Едва хозяйка бросила нам прямо на пол какие-то дорожки, мы тут же повалились и уснули мертвым сном.

Коротки в ту пору были ночи на Украине. Вдруг нас стала будить и расталкивать хозяйка и лет 14-15 девочка. Как только мы очнулись и пришли в себя, хозяйка нам сказала, что в деревню зашли немцы. Поглядев в окна, мы сами увидели, что немцы уже шастают по хатам. Оказывается, наша часть отступила дальше, а нас не хватились или просто не знали, где нас искать. Делать нечего, втроем много не навоюешь. В сенцах было окно, выходящее в огород, где будто росла картошка и  подсолнечник. Мы через окно вылезли в огород – и ползком по ботве. От огорода метров в 200-х начинался лес. Когда мы прошли огород и вышли на открытое место, побежали к лесу. Но нас заметили немцы, начали стрелять из автоматов, одному попала пуля в плечо. Но, по счастью, преследовать немцы нас не стали. Мы углубились в лес, перевязали товарищу рану,  и пошли в надежде найти своих. Но так как мы не ужинали, и позавтракать нам не удалось, мы испытывали голод. Шли примерно часов пять, как увидели дом и надворные постройки. Но что это? Кордон лесников или какой-нибудь хутор? Мы решили понаблюдать, кто же здесь есть. Зашли один с одной стороны постройки, а второй с другой и стали смотреть. Наш раненый товарищ занемог, у него появилась высокая температура, рана раскраснелась. Наблюдали мы за этим жильем больше часа, но ни одного человека там не показалось. Но по двору ходил скот и голов пять овец, мы решили зайти в эту усадьбу в надежде разжиться какими-нибудь продуктами. В доме действительно никого не было, хлеба мы не нашли, была мука, но что мы могли из неё сделать? Оставаться там долгое время мы опасались, боялись появления немцев. Мы решили забить овцу и мясо взять с собой, хотя не всё, так и сделали, взяли ещё ведро, мяса килограммов по пять. Раненый, конечно, ничего не нес, кроме личного карабина. Пошли дальше по лесу, уже дело шло к вечеру. Мы подошли к небольшому ручью, видимо, где-то был родник, и тут решили варить мясо и отдыхать. Раненому привязали какой-то травы к ране, и он немного повеселел. Мясо решили сварить сразу всё. Сварили и съели, наверно, по доброму килограмму вареного мяса. Через час, а может два наступила ночь. У нас расстроились животы, всю ночь мы промаялись с животами, а тут ещё раненому стало совсем плохо, к утру он стал даже бредить, такой у него поднялся жар. Когда немного рассвело, мы стали лечиться травой. Не знаю почему, но нам стало вроде легче. Но наш товарищ раненый нас очень связывал, мы его и вели под руки, и несли на себе. Где-то к полудню лес кончился, и мы увидели в полукилометре от нас шоссейную дорогу, по которой шли люди и машины, но кто они, наши или немцы, трудно было определить. Мы решили оставить раненого друга, уложили его под деревом в тени и заложили ветками. Сами стали  незаметно подбираться к дороге. И вот нам удалось рассмотреть, что это шли наши. Мы побежали в полный рост по дороге. Какой-то общевойсковой капитан выслушал нас, мы ему рассказали, что с нами случилось, он пожурил нас за то, что мы не сказали своим, что будем находиться в этой хате, и предложил, а вернее приказал, присоединяться к их части. Это в первые месяцы войны случалось со многими.

Хотели идти за раненым. Но вдруг на нас налетели «Мессершмиты» - два или три, и стали отстреливать колонну из пулеметов с бреющего полета. Все бросились в разные стороны, ища укрытие на местности, а после этого командир сказал, что недалеко отсюда приказано занять оборону.

«Тогда вечером и доставим раненого», - сказал он. Но этого не случилось, вернее судьба распорядилась по-своему. Так я и ничего не знаю о судьбе нашего товарища, которого, к сожалению, не знаю имени и фамилии. Многое время стерло из памяти, только этот случай, наверно, не забуду до последнего часа жизни. 

Необдуманное решение командира батареи капитана Слепца

После окончательного разгрома гитлеровцев на Курской дуге. Недалеко от Михайловского мы заняли оборону. Немцы выдохлись окончательно, и мы тоже не очень богаты были боеприпасами и горючим. Среди нашей батареи в балочке ремонтировались наши танки, поврежденные в последнем бою. Но, видимо, повреждение такое, что можно было отремонтировать в полевых условиях. Уже наступила зима, снегу выпало подходя, местами было в полметра. Нам выдавали в ту пору по стопочке спирту (для согревания, что-ли, не знаю), называли наркомовской стопкой, но это питьё было толи неочищенное, до того неприятно пахло, ну, может, это мне так показалось, потому что я ещё спиртного в жизни не пробовал. Получив свою стопку, я сливал её в баклажку и прятал в вещевой мешок. Для чего я это делал, сам не знаю. Главное – вопреки приказу комбата спирт не накапливать во избежание пьянки. Надо ещё сказать, что мы и немцы перешли к обороне, видимо, потому наше командование войска оттянуло на другой участок фронта, да и немцев против нас стояло очень мало, даже почти не было обычной с немецкой стороны пулеметной трескотни.

И вот настал новый день, вдруг вышел «Фердинант» (самоходное орудие) и стал палить по нашим передовым позициям, то в одно направление бьют, то начинает бить в другом направлении. Но нам его не видно: обычно немцы зимой белили танки и орудия с целью маскировки. От нас в наступлении немецких позиций тянулось неглубокая балочка (ложок). И вот наш капитан дает моему орудию приказание провезти орудие этим ложком, ближе к немецким позициям, и уничтожить этот «Фердинант» или хотя бы вывести его из строя. Нас тогда ещё возили трактора с кузовами марки «Сталинец–5». Мы зацепили орудие и поехали; проехав с полкилометра логом, мы решили, что уже пора нам выезжать наверх, и вот тут мы допустили ошибку. Нам надо было разведать сначала, где этот «Фердинант», тогда уж вытягивать орудие наверх, но мы этого не сделали. Когда выехали, то никакого «Фердинанта» там уже не было, он, наверно, популял и ушел. А впереди нас метрах в 200 был снежный бруствер, который мы приняли за свой, дескать, тут обороняется наша пехота. Но орудие решили отцепить и привезти в боевое положение. Мы ошиблись, за этим бруствером сидели немцы. Они не стреляли, пока мы не стали отцеплять орудие, а как только мы отцепили орудие, ещё не успели отойти от трактора в укрытие, как они открыли по нам огонь из крупнокалиберного пулемета. Сразу же вывели из строя трактор, пробив блок и топливный бак, и нам невозможно было подняться, у орудия тоже пробит баллон. Что делать? Я с одним солдатом отправился к комбату, остальные остались возле орудия. Доложили комбату о том, что случилось. Комбат мне грубо и строго сказал: «Как хотите, а трактор и орудие вытащите из-под огня, и надо их отремонтировать, пока есть возможность». Приказ есть приказ, но как его выполнить? На себе трактор и орудие не вытащишь, другой трактор комбат не даёт. И я решил обратиться за помощью к танкистам. Майор, к которому я обратился, сказал мне так: «Танки, сержант, на ремонте, исправных здесь нет. Вот они три машины, и все повреждены, приказать им я не могу, но запрещать не буду, если кто из них согласится поехать, вьючить вашу технику, пожалуйста». Я пошел к старшине, командиру машины, который менее других поврежден. Старшина сразу же давай мне доказывать, что у машины выбито два катка и ехать рискованно. Рушилась моя надежда и помощь танкистов, и я в шутку или всерьез сказал: «Эх! Был бы спирт не такой вонючий, выпил бы с горя целую фляжку и на время хоть забылся!». Но танкист один засмеялся и говорит: «А что, ты, сержант, богат этим вонючим спиртом?» - «Да!» - говорю. – Есть, накопилась целая фляжка, а я его не могу ко рту поднести, меня тошнит от его запаха», - «Тащи спирт, сержант, суда, мы выпьем за твою неудачу», - «Нет, - говорю, - за неудачу пить не стоит, а вот бы вытащили технику, даже я и то выпил бы стопочку». И вот шутками да смешками я уговорил танкистов. Поехали, только механик наказал не поворачивать на одном месте круто, чтобы не спала гусеница. Проехали нашим же следом, ложком и поднялись к орудию, трактор все же сполз в ложок. Немцы опять начали палить из пулемета, но орудие у них, видимо, близко не было. Наш танковый стрелок дал два или три выстрела из орудия по пулемету, и немцы замолчали, только редкие очереди из автоматов трещали с их стороны. Зацепили мы орудие, сзади прямо за орудие примотали тросом трактор и так вытащили технику из прямого обстрела немцев. Отдал я спирт с фляжкой танкистам. Они меня приглашали к себе, но я поблагодарил их за помощь и за приглашение и пошел докладывать, что приказ выполнен. 

В атаку с батальоном

Под г.Севск, на 3-4 день после того как немцы начали осуществлять свой план окружения наших войск на Орловско-Курской дуге, наш полк был поставлен на прямую наводку для отражения танковой атаки неприятеля.

Мы до боя успели неплохо оборудовать позицию и замаскироваться, работали всю почти ночь. Немцы пошли часов в 7-8 утра. На нашу батарею шло не менее десяти машин. Огонь приказали открыть примерно, не допустив немцев до наших позиций метров 300-400. Вот с одного танка сбили гусеницу. Но надо если не зажечь, то хоть бы заклинить башню, ещё начали бить по второму танку и не заметили, как один из немецких танков зашел справа и ударил по нам из орудия, на промах! Нам разворачивать орудие было уже поздно. Мы успели укрыться в ровиках, решили действовать гранатами. Но танк вторым выстрелом изуродовал орудие, танк этот гранатами вывели из строя и экипаж перебили. Но нам всем, кто остался без орудий, приказали помочь стрелковому батальону. В этот день больше ничего существенного батальон не добился, но атаки немцев были отбиты с помощью наших танков.

На другой день утром рано приказано было взять деревню, которую немцам удалось захватить вчера. Ещё до восхода солнца был организован завтрак, и ещё до солнца по деревне ударили наши Катюши. Это был сигнал нам для атаки. Все выскочили из траншей и бегом устремились в деревню, до которой было с полкилометра. Впереди шли три наших танка. Огня со стороны немцев почти не было. Когда мы достигали до немецкой обороны, немцы выскакивали из траншей и без сопротивления убегали. 

Да! Из жерла войны я вышел живой, хотя и порядком побитый. Демобилизовался из армии в мае 1946 года. Прощай, чужбина, да здравствует наша многострадальная Родина! В этой войне погиб отец Григорий Дмитриевич и брат мой единственный, 1923 года рождения, пулеметчик - Плотников Леонид Григорьевич. Дома меня ждала совершенно обедневшая семья. Мать больная, старшая сестра Анна с 1925 года рождения и младшая Таисья с 1931 года. Таисья еще работать не могла, ей было всего 15 лет, все держалось на Анне. 

Ты поплачь, солдат

Л.Долгов

Посвящаю ветерану Великой Отечественной войны, моему земляку

Плотникову Михаилу Григорьевичу

Есть примета у нашей весны-

В строй встают ветераны войны.

Эти лица в окопах морщин -

Это строй настоящих мужчин.

Ты поплачь, солдат, тебе слезы к лицу,

Там, где ты воевал, было  тесно свинцу.

Ты был парень-огонь, ты был тёртый калач,

Ну, так вспомни друзей И тихонько поплачь.

Есть примета у нашей весны

Помолчать у гранитной стены,

Вспомнить сгинувших по именам,

Пригубить фронтовые сто грамм.

Есть примета у нашей весны –

Залп ружейный среди тишины:

В майском небе просторно свинцу…

Ты поплачь, тебе слёзы к лицу.